Неточные совпадения
Кто б ни был ты, о мой читатель,
Друг, недруг, я хочу с тобой
Расстаться нынче как приятель.
Прости. Чего бы ты за мной
Здесь ни
искал в строфах небрежных,
Воспоминаний ли мятежных,
Отдохновенья ль от трудов,
Живых картин, иль острых слов,
Иль грамматических ошибок,
Дай Бог, чтоб в этой книжке ты
Для развлеченья, для мечты,
Для сердца, для журнальных сшибок
Хотя крупицу мог найти.
За сим расстанемся, прости!
Поверяя богу в теплой молитве свои чувства, она
искала и находила утешение; но иногда, в минуты слабости, которым мы все подвержены, когда лучшее утешение для человека доставляют слезы и участие
живого существа, она клала себе на постель свою собачонку моську (которая лизала ее руки, уставив на нее свои желтые глаза), говорила с ней и тихо плакала, лаская ее. Когда моська начинала жалобно выть, она старалась успокоить ее и говорила: «Полно, я и без тебя знаю, что скоро умру».
Но глаз — несмотря на все разнообразие лиц и пестроту костюмов, на наготу и разноцветность тел, на стройность и грацию индийцев, на суетливых желтоватых китайцев, на коричневых малайцев, у которых рот, от беспрерывной жвачки бетеля, похож на трубку, из которой лет десять курили жуковский табак, на груды товаров, фруктов, на богатую и яркую зелень, несмотря на все это, или, пожалуй, смотря на все, глаз скоро утомляется,
ищет чего-то и не находит: в этой толпе нет самой
живой ее половины, ее цвета, роскоши — женщин.
Сквозь обветшавшую и никогда никуда не пригодную мудрость у нее пробивалась
живая струя здравого практического смысла, собственных идей, взглядов и понятий. Только когда она пускала в ход собственные силы, то сама будто пугалась немного и беспокойно
искала подкрепить их каким-нибудь бывшим примером.
Между тем жизнь будила и отрывала его от творческих снов и звала, от художественных наслаждений и мук, к
живым наслаждениям и реальным горестям, среди которых самою лютою была для него скука. Он бросался от ощущения к ощущению, ловил явления, берег и задерживал почти силою впечатления, требуя пищи не одному воображению, но все чего-то
ища, желая, пробуя на чем-то остановиться…
Софийность мира имеет для твари различную степень и глубину: в высшем своем аспекте это — Церковь, Богоматерь, Небесный Иерусалим, Новое Небо и Новая Земля; во внешнем, периферическом действии в космосе она есть универсальная связь мира, одновременно идеальная и реальная,
живое единство идеальности и реальности, мыслимосТи и бытия, которого
ищет новейшая спекулятивная философия (Фихте, Шеллинг, Гегель, неокантианство).
Когда все было схоронено, когда даже шум, долею вызванный мною, долею сам накликавшийся, улегся около меня и люди разошлись по домам, я приподнял голову и посмотрел вокруг:
живого, родного не было ничего, кроме детей. Побродивши между посторонних, еще присмотревшись к ним, я перестал в них
искать своих и отучился — не от людей, а от близости с ними.
Привалов напрасно
искал глазами хотя одного
живого места, где можно было бы отдохнуть от всей этой колоссальной расписанной и раззолоченной бессмыслицы, которая разлагалась под давлением собственной тяжести, — напрасные усилия.
И пойдет пытливый ум блуждать из стороны в сторону, кидаться из одной крайности в другую, а все-таки не найдет того, чего
ищет, все-таки не услышит ни от кого растворенного любовью
живого, разумного слова…
Живой живого ищет, молодость живет молодым.
Я знаю, что, в глазах многих, выводы, полученные мною из наблюдений над детьми, покажутся жестокими. На это я отвечаю, что
ищу не утешительных (во что бы ни стало) выводов, а правды. И, во имя этой правды, иду даже далее и утверждаю, что из всех жребиев, выпавших на долю
живых существ, нет жребия более злосчастного, нежели тот, который достался на долю детей.
В чем состоит душевное равновесие? почему оно наполняет жизнь отрадой? в силу какого злого волшебства мир
живых, полный чудес, для него одного превратился в пустыню? — вот вопросы, которые ежеминутно мечутся перед ним и на которые он тщетно будет
искать ответа…
— Ох, искушение!.. — молвил он серебристым звонким голоском и пошел в работницкую
поискать, нет ли хоть там
живого человека. Изба была пуста.
А с таким уравновешенным эстетом, как Эдельсон, это было немыслимо. И я стал
искать среди молодых людей способных писать хоть и не очень талантливые, но более
живые статьи по критике и публицистике. И первым критическим этюдом, написанным по моему заказу, была статья тогда еще безвестного учителя В. П. Острогорского о Помяловском.
Европейская мысль перешла от отвлеченного рационализма Гегеля к материализму и эмпиризму,
искала в «опыте» утерянное
живое бытие.
Субъект
искал объекта, а нашел лишь самого себя в формальной своей бессодержательности, мышление устремлялось к бытию, а погрузилось лишь в свои собственные состояния, знание обращалось к
живому, а находило мертвое, опосредственное.
Если существует своеобразный дух России, то дух этот
ищет истины как пути и жизни, т. е. истины
живой, конкретной.
Вы говорили, что эта «
живая жизнь» есть нечто до того прямое и простое, до того прямо на вас смотрящее, что именно из-за этой-то прямоты и ясности и невозможно поверить, чтоб это было именно то самое, чего мы всю жизнь с таким трудом
ищем…
Она страдала и
искала повсюду разгадки для
живых, ноющих вопросов, неумолчно взывавших о скорейшем решении.
— Не говорите, сударь! Такого подлеца, как этот самый Осип Иванов, днем с огнем
поискать!
Живого и мертвого готов ободрать. У нас в К. такую механику завел, что хоть брось торговать. Одно обидно: все видели, у всех на знати, как он на постоялом, лет тридцать тому назад, извозчиков овсом обмеривал!
В ноги кланяйся!» Ей хочется остаться одной и погрустить тихонько, как бывало, а свекровь говорит; «Отчего не воешь?» Она
ищет света, воздуха, хочет помечтать и порезвиться, полить свои цветы, посмотреть на солнце, на Волгу, послать свой привет всему
живому, — а ее держат в неволе, в ней постоянно подозревают нечистые, развратные замыслы.
Не отрывайтесь только от родной почвы и не
ищите его в заоблачных сферах, в теоретических утопиях; сама жизнь, но только не такая, как здесь теперь, а простая, трезвая жизнь приведет
живого человека к
живому и трезвому делу.
В полдневный зной,
Когда бежит от Солнца все
живоеВ тени
искать прохлады, гордо, нагло
На при́пеке лежит пастух ленивый,
В истоме чувств дремотной подбирает
Лукавые заманчивые речи,
Коварные обманы замышляет
Для девушек невинных.
— Пан-ымаешь, вниз головой со скалы, в кусты нырнул, загремел по камням, сам, сам слышал… Меня за него чуть под суд не отдали… Приказано было мне достать его
живым или мертвым… Мы и мертвого не нашли… Знаем, что убился, пробовал спускаться, тело
искать, нельзя спускаться, обрыв, а внизу глубина, дна не видно… Так и написали в рапорте, что убился в бездонной пропасти… Чуть под суд не отдали.
Собственный же взгляд его на мир, служащий ключом к характеристике его таланта, надо
искать в
живых образах, создаваемых им.
Но, очевидно, не эту
живую жизнь имеет в виду великий разум художника, говорящий устами Версилова. Ведь идея бессмертия души существует «многие тысячи лет», человечество не проходит мимо этой идеи, а, напротив, все время упирается в нее. А мы все
ищем. Не в этом
живая жизнь, которую чует Достоевский. Но не от него мы узнаем, в чем же она. Он сам не знает.
Верит человек — он
живой; не верит — мертвый; колеблется и
ищет — стоит между жизнью и смертью.
Тем не менее он знает все-таки что-то очень важное. Он знает, что «эта
живая жизнь есть нечто до того прямое и простое, до того прямо на нас смотрящее, что именно из-за этой-то прямоты и ясности и невозможно поверить, чтобы это было именно то самое, чего мы всю жизнь с таким трудом
ищем».
То самое, чем он прежде мучился, чего он
искал постоянно, цели жизни — теперь для него не существовало. Эта искомая цель жизни теперь не случайно не существовала для него только в настоящую минуту, но он чувствовал, что ее нет и не может быть. Он не мог иметь цели, потому что он теперь имел веру, — не веру в какие-нибудь правила, или слова, или мысли, но веру в
живого, всегда ощущаемого бога».
Фанни обилием и богатством шевелюры,
живыми, выразительными глазами, чувственным выражением губ осуществляла до некоторой степени его идеал, который он так долго и тщетно
искал.
На этот раз, впрочем, было из чего суетиться. Вчуже забирал страх при виде
живых людей, которые, можно сказать, на ниточке висели от смерти: местами вода, успевшая уже затопить во время дня половину реки, доходила им до колен; местами приводилось им обходить проруби или перескакивать через широкие трещины, поминутно преграждавшие путь. Дороги нечего было
искать: ее вовсе не было видно; следовало идти на авось: где лед держит пока ногу, туда и ступай.
Рыбаку ли, охотнику ли требуется больше простору; к тому же и зернышко-то наше
живое: где захочет, там и водится; само в руки не дается: поди
поищи да погоняйся за ним!
Ждать от них таланта, самостоятельного творчества, горячей любви к делу было бы то же самое, что
искать теплой крови и
живых нервов в стопе канцелярской бумаги.
— Да, — продолжал Бегушев, все более и более разгорячаясь, — я эту песню начал петь после Лондонской еще выставки, когда все чудеса искусств и изобретений свезли и стали их показывать за шиллинг… Я тут же сказал: «Умерли и поэзия, и мысль, и искусство»…
Ищите всего этого теперь на кладбищах, а
живые люди будут только торговать тем, что наследовали от предков.
Жаждет любовь утоления,
ищут слезы ответных слез. И когда тоскует душа великого народа, — мятется тогда вся жизнь, трепещет всякий дух
живой, и чистые сердцем идут на заклание.
Градобоев. Не дразни ты меня! Не обижай! Примусь
искать, так найду. Теперь ты меня за
живое задел.
Нет бога у людей, пока они живут рассеянно и во вражде. Да и зачем он, бог
живой, сытому? Сытый
ищет только оправдания полноты желудка своего в общем голоде людей. Смешна и жалка его жизнь, одинокая и отовсюду окружённая веянием ужасов.
— Которому? — спрашивает. — Их тут у нас больше ста, богов-то! А вот где —
живой? Где — который настоящий, а не из дерева, да! Поищи-ка его!
Мертвый не пойдет
искать, а
живым до себя.
Но как ни хороша природа сама по себе, как ни легко дышится на этом зеленом просторе, под этим голубым бездонным небом — глаз невольно
ищет признаков человеческого существования среди этой зеленой пустыни, и в сердце вспыхивает радость
живого человека, когда там, далеко внизу, со дна глубокого лога взовьется кверху струйка синего дыма.
Это общество, столько перенесшее и выстрадавшее, так часто останавливаемое враждебными обстоятельствами в естественном ходе своего развития, так стесняемое в самых чистых и высоких своих стремлениях, связанное во всем по рукам и ногам вследствие совершенно неравномерного распределения в нем умственных и вещественных преимуществ, — это общество, не имея возможности действовать,
искало отрады по крайней мере в слове — умном, смелом, благородном, выводившем на посмеяние все низкое и пошлое и выражавшем
живое стремление к новому, лучшему, разумному порядку вещей.
Между тем, имея
живой и здравый от природы ум, он скоро перестал довольствоваться и теми сказочными романами, которые до сих пор столько восхищали его, и решился
искать чего-нибудь другого, лучшего.
— Мы подождем критического момента, — говорил ротмистр, шагая среди них. — Когда нас вытурят вон, тогда мы и
поищем норы для себя. А пока не стоит портить жизнь такими думами… В критические моменты человек становится энергичнее… и если б жизнь, во всей ее совокупности, сделать сплошным критическим моментом, если б каждую секунду человек принужден был дрожать за целость своей башки… ей-богу, жизнь была бы более
живой, люди более интересными!
И в настоящем, как прежде, всё он топорщится,
ищет подвига и суется в чужие дела; по-прежнему, при всяком удобном случае, длинные письма и копии, утомительные, шаблонные разговоры об общине или о поднятии кустарной промышленности, или об учреждении сыроварен, — разговоры, похожие один на другой, точно он приготовляет их не в
живом мозгу, а машинным способом.
Иногда мне чудится, что в голосе его звучит сердечная усталость. Может быть, это печаль о чем-то другом, чего он — не зная —
ищет? И я слушаю его речь с напряженным вниманием, с
живой готовностью понять его, жду каких-то иных мыслей и слов.
Я не буду останавливаться на детстве Толстого. В детстве все мы —
живые люди; в детстве все мы, как Толстой, кипим,
ищем, творим, живем. Вон даже Флобер, и тот знал в детстве «великолепные порывы души, что-то бурное во всей личности».
Устинья Федоровна взвыла, к чему прибегала во всех критических случаях; ровно два дня корила, поносила жильцов; причитала, что загоняли у ней жильца, как цыпленка, и что сгубили его «все те же злые надсмешники», а на третий выгнала всех
искать и добыть беглеца во что бы ни стало,
живого иль мертвого.
Сосны, которые громоздились на отвесной горе одна над другой и склонялись к крыше гостиного корпуса, глядели во двор, как в глубокую яму, и удивленно прислушивались; в их темной чаще, не умолкая, кричали кукушки и соловьи… Глядя на сумятицу, прислушиваясь к шуму, казалось, что в этой
живой каше никто никого не понимает, все чего-то
ищут и не находят и что этой массе телег, кибиток и людей едва ли удастся когда-нибудь разъехаться.